Литературный Нижний

Литературный Нижний
Здравствуйте! Приветствуем Вас на сайте писателей Нижегородского края LIT-NN.RU.
Чтобы получить доступ к персональной части сайта, Вам необходимо авторизоваться. Если у Вас нет данных для авторизации, то Вам следует пройти регистрацию.

ПОИСК НА САЙТЕ
 Рябов Олег. Проза

Лёд


Лёд
Отец штопал охан, развешенный на плетне, красивой деревянной рыбацкой иглой. Было раннее утро, и куры яростно разгребали своими хищными лапами навозную кучу, выискивая там что-то полезное для себя. Я вышел на зады, чтобы пописать и, не замеченный, наблюдал за отцом, как тот босиком, в чёрных семейных трусах и короткой рубашке-распашонке старательно работал. У отца худые длинные ноги бегуна-стайера, они у него не просто длинные и красивые: подошвы их твёрдые и жёсткие, как кирзовые сапоги, он ходит по скошенной стерне и не чувствует. У него и на пальцах рук такая же кожа: чтобы узнать, есть ли напряжение в сети, он поплёвывает сначала на пальцы, а потом уже берётся за оголённые концы провода. Ещё у отца необычные старинные круглые очки, трёхдневная выразительная щетина и седые редкие волосы, прикрывающие раннюю плешину. Вечером поплывём на рыбалку.
Охан, это такая рыбацкая снасть: сеть связанная мешком и насаженная на трёхметровый металлический прут, этот прут тащится верёвкой по дну реки и тралит рыбу, которая оказывается в длинной пятиметровой мотне. Особенностью такой рыбалки всегда остаётся надежда на стерлядь, речную носатую красавицу, она же придонная рыба. Отец любит плавать с оханом. Он готов плавать и летними тёплыми ночами, и осенью при моросящем дожде, а особенно весной, в ледоход, когда приходится кружить между огромными льдинами, выискивая удобные полыньи. Он приглашает на эту рыбалку и соседа дядю Игоря, и дальнего родственника, друга детства, дядю Шуру. Сегодня мы поплывём вдвоём: я уже взрослый, мне двенадцать лет.
Мы живём на даче в Татинце, старинном волжском селе, стоящем на высоком берегу, с заколоченной церковью и маленькой пристанью. Мама ранней весной приезжала сюда, чтобы снять этот дом на всё лето. Хозяева живут в летней части, а в нашем распоряжении большая горница с печкой, кухонька и пустой скотный двор с сеновалом. Нам каждое утро приносят крынку молока и десяток яиц. В селе три порядка домов, и везде живут дачники. Их много. Они организовывают свой отдых: построили волейбольную площадку, вместе ездят купаться на пески, на другой берег Волги, компаниями ходят за грибами, за орехами, а по вечерам собираются у кого-нибудь и разговаривают или читают вслух книги.
Во всей этой летней дачной жизни самое деятельное участие принимает отец. Его очень любят ребята - и городские, и местные. Он с ними любит заниматься, ему нравятся их проказы, он за них всегда заступается. А вот со мною он всегда строг и суров. Я его понимаю: отец должен быть суровым и требовательным к своему сыну, особенно, если он уже взрослый.
Ночь тёплая, светлая. Этот свет струится откуда-то с неба, наверное, этот из-за редких высоких облаков. На моторе мы поднимаемся вверх почти до Работок, а вот спускаться надо на вёслах. Я знаю, как надо грести, и мы работаем почти молча. Отец сидит на транце лодки, надёжно контролируя конец верёвки, к которой прикреплён охан, смотрит в сторону, и только изредка командует: «потабань левым», «разворачивайся, будем вынимать».
Я разворачиваю лодку, вынимаю одно весло, а отец, быстро перебирая верёвку, вытаскивает охан, кладёт прут вдоль борта и выбирает мотню. Стерлядь почти всегда нам попадается, причём – крупная, мерная, от полкило и выше. Стерлядь можно ловить и бреднем, по пескам, но там одни «гвоздики» мелкие, только сети рвать. А вот по ямам пройтись оханом – есть смысл.
+ + +
Когда Волга была рекой, а не каскадом водохранилищ, она вскрывалась весной всегда в одно время: в наших краях четырнадцатого апреля, а двадцать второго уже навигация начиналась. Вообще, Волга правильная река, на юг течёт, и сначала лёд у Волгограда сойдёт, потом у Казани, а наш уже по чистой воде в Каспий поплывёт. Не то, что какая-нибудь Обь: в верховьях весна, трава зеленеет, талые воды лёд разорвут, поднявшись, а тому плыть некуда: в низу, в Обской губе, в Салехарде зима стоит, минус двадцать, о весне и слыхом не слыхивали. Вот и прут эти льдины на берег, выворачивая с корнем деревья и снося на своём пути целые посёлки.
Ледоход на Волге надо не только увидеть, но и услышать: выйти на берег не в городе, под «чкаловской лестницей», а где-нибудь в безлюдном месте, на высоком венце, среди, только что выпустивших свои первые тощие серёжки, молодых берёзок и услышать этот весенний звон. Тысячи льдин, сталкиваясь и ломаясь, создают этот, ни с чем несравнимый, и не передаваемый словами, звук звенящих колокольчиков.
Вот эти два-три-четыре дня, пока в сумасшедшем звоне и веселье прут по реке голубые, желтые, розовые горы льда, и есть самое уловистое время для местных деревенских рыбаков, живущих по берегу. Да, и самое ожидаемое: так долго они не спускали на воду лодки и не садились на вёсла. Выберут полынью побольше, чистое поле воды среди ледяных гор и кружат по нему на вёслах. А стаи, просто тучи обезумевшей от весны рыбы, тоже тут. Эти рыбины, всю зимы задыхались в своих ямах без кислорода, и теперь сошли с ума: не видят, не слышат и не боятся ничего - выгребай их прямо мешком, прямо на дно лодки.
Мы тоже с папой плаваем с оханом в этой полынье. Грести трудно: всё время под весла попадаются мелкие льдины, но они мешают ещё сильнее – большие хоть видно, от них уйти можно. Солнце светит, стоит звон и азарт в душе непонятный от такого фестиваля.
Потом небо затягивается тучками, начинает моросить дождь, и мы остаёмся на своей лодке в полынье одни – остальные рыбаки отловились. Дождь показался мне сначала тёплым, но очень быстро он превратился в из моросящего в секущий, со снегом и льдом. И полынья быстро уменьшилась: она была с футбольное поле, а теперь не больше десяти метров, и берега не стало видно. И путы стали соскакивать с кочетков: путы, это такие верёвочные из пеньки кольца, которые набрасываются на колышки, торчащие из бортов лодки – кочетки.
Папа зачем-то велел мне снять средние стлани у лодки и сесть на дно, а сам взялся за вёсла. Но у него тоже плохо что-то получалось. Тогда он вынул весло и стал толкаться от надвигавшихся льдин. Один раз он треснул меня крепко по голове, перенося весло с борта на борт, но даже не заметил. Я тоже в роде как не заметил, хотя в голове загудело.
Долго мы продвигались к чистой ото льда полоске воды вдоль берега и ткнулись в него, зеленеющий прошлогодней травой и покрывающийся на глазах снежной кашей, свалившейся вместе с первым весенним дождём. Я хотел с облегчением вздохнуть, но по напряжению, с которым папа уселся на прибрежный лёд, снял сапоги и, засунув мокрые носки в карман ватника, снова их натянул, понял, что трудности ещё не кончились. Главное, что создавало напряжение, это то, что папа почти всё время молчал, почти не замечая меня. И вот в этот момент, сидя на холодном берегу под секущим, просто режущим дождём, он смотрел на меня, сидящего на дне лодки, и о чём-то напряженно думал. Но это длилось очень не долго.
-- Пойдём бечевой.
-- Это как?
-- Вытряхни воду из сапог и сними носки. А пойдём, как бурлаки ходили: я буду тащить за цепь, а ты бери весло, упрись им в нос лодки и отталкивай его от берега. А я буду тащить.
Вот только теперь папино напряжение передалось и мне: я понял, какая большая работа нам ещё предстоит. До домика бакенщика было километра с три - так нас снесло, и домик этот не было видно из - за стоящего стеной дождя. Хотя уже без снега и льда.
Весь берег Волги стал для меня в тот день большой цельной замерзшей льдиной, покрытой слоем пески и мусора, который скользил под ногами, и весло всё время срывалось и падало, а лодка упиралась в берег. Я тоже падал. Приходилось снова приноравливаться и упирать весло в нос лодки, и тогда папа снова тащил её, а я снова падал. Так длилось вечность, но силы не оставляли. Лишь приходило сознание безбрежности времени и целесообразности творимого. И ещё наваливалось ощущение, что должно произойти что-то экстраординарное. И это случилось.
Огромная многометровая льдина, выползшая на берег, преградила нам путь. Наверное, это называется торосом. Она была с метр толщиной и плоско лежала на берегу и плоско спускалась в ледяную воду. Папа перекинул через неё лодочную цепь и обошёл её, а я забрался на плоскость льдины с веслом и попытался, отталкивая нос лодки, обвести её вокруг. Ничего у меня не получалось. Да, и сам я в какой-то момент понял, что скольжу по льдине в низ, лёжа на животе, в реку, в эту чёрную холодную бездну. И весло выпало из рук и улькнуло уже туда.
Было не страшно. Но почему-то вспомнилась вся жизнь. Мне – двенадцать. А когда я был маленьким – лет семь – мы играли «в партизан» в Кремле, и наш командир Сашка Гармошкин (самая фашистская фамилия для меня с тех пор) счёл меня предателем и велел повесить меня. Меня привязали за ноги верёвкой и повесили вниз головой с обломка кремлёвской стены – не высоко, метра три. Вот тогда было страшно, потому что партизанский отряд ушёл, и меня спасли местные мужики, они пришли с бутылочкой, чтобы посидеть в полыни и полюбоваться закатом солнца. Они отвязали меня и серьёзно сказали, что Гармошкина надо не повесить, а расстрелять.
Было не обидно – рядом был папа. Обидно было во втором классе, когда мы с Толькой Вашмановым с нашего двора и братьями -двойняшками Пчельниками из нашего класса пошли кататься на льдинах под только что построенный трамплин. Меня на моей маленькой льдине понесло в низ, а они напугались – я видел, как они напугались – и бросились домой. А я потом мокрый до нитки или по пояс, да – не важно, сначала по Откосу, а потом вдоль по трамвайной линии шёл до дома и всю дорогу плакал – было обидно.
Я вспоминал всё это, пока сползал по льдине в холодную бездну чёрной весенней реки. Я видел, как папа медленно снимает сапоги и медленно забирается на мою льдину. Я видел его красивые жилистые ноги – сапоги он снял. На правой ноге у него был раздроблен большой палец – он его подставил под упавший немецкий трофейный трансформатор на моих глазах. Тогда я был совсем маленький. Напряжение в сети было 127 вольт, а трансформатор давал 220, что бы крутить моторчик. Трансформатор стоял на окне, мама его случайно задела, и папа подставил ногу под этот тяжеленный страшный кусок железа, чтобы не сломался нужный прибор.
Я сполз уже к самой воде, когда папа добрался до меня и поднял мою, ничего не чувствующую от холода, руку на цепь лодки. Я судорожно и намертво ухватился. Потом мы выбрались на берег. И лодку вытащили. Папа велел снять мне сапоги и вылить воду. Сам он махнул рукой куда-то в сторону домика бакенщика, и, буркнув – «я пошёл за мужиками», скрылся за сеточкой моросящего дождя. Он скрывался как-то постепенно – просто растворился. А я остался. Я всё вглядывался-вглядывался, но ничего не видел: ни деревни, ни отца. Он растворился в дожде, а я сидел на льдине, и мне не было холодно…
+ + +
-- Ты чего, приехал тишком, не заглянул, сидишь тут три часа, да, наверное, и не собираешься в гости-то? А, если бы я тебя в бинокль не разглядел?
Передо мной стоял Колька, внук того бакенщика Василича, к которому когда-то любил ездить папа. Он спустился в низ, с горы, на своём «патриоте», замечательном вездеходе.
-- Поедем в хату, сомогонки выпьем! Ты весь промок – дождик же идёт. Наверное, лет пять уже у нас не был, забыл?
-- Да – пять. А, молока нальёшь?
-- Да, не вопрос.
25.5.13. О. Рябов.

(1363 Прочитано)

Нет комментариев. Почему бы Вам не оставить свой?

Вы не можете отправить комментарий анонимно, пожалуйста войдите или зарегистрируйтесь.

Заметили ошибку?
Выделите текст, нажмите Ctrl+Enter и отправьте нам сообщение.
Спасибо за внимание!
Новые книги

Михаил Чижов. Лишить жизни. Роман. Нижний Новгород: БИКАР, 2016. - 286 сю


Остросюжетный социальный роман, обличающий безудержную наживу, безнравственность и пошлость современной жизни.
Кат: Проза
Нет на складе

Валерия Белоногова. Забытая мелодия. Жизнь и труды Александра Улыбышева. Н.Новго


Книга В.Ю. Белоноговой «Забытая мелодия. Жизнь и труды Александра Улыбышева» посвящена судьбе известного музыкального критика первой половины XIX века. Улыбышев - автор первого в Европе фундаментального исследования о Моцарте.
Нет на складе

Михаил Чижов "Нижегородские сюжеты". - Нижний Новгород: БИКАР, 2016. - 288 с.


В книге представлены заметки и статьи на темы нижегородской и российской жизни. Большинство из них опубликованы в "Новой газете" в Нижнем Новгороде", а также в "Советской России", "Литературной газете", "Нижегородской правде".
Кат: Прочие
Нет на складе

Олег Рябов "Девочка в саду" (сборник рассказов). "Эксмо", М. - 2016. 352 с.


Перед нами — сборник рассказов удивительного писателя. Так чувствующего весь трагизм и комизм человеческой жизни, так тонко способного передать ее шум и ярость, что, кажется, его живые герои, их простые и странные истории всегда были с нами, мы не могли их не знать, не могли вместе с ними не жить. Каждый рассказ остается привкусом удивления на губах, запахом, облачком смыслов вокруг тебя, читающего…
Кат: Проза
Нет на складе

Олег Захаров, "Есть повод!" (ироническая поэзия). "Книги", 2016. - 176 с.


От автора: "кому-то надо реагировать на «косяки» бытовой жизни! Кто-то должен подмечать и заносить в анналы истории бездумные рекламные слоганы, отвалившиеся буквы и безграмотные транспаранты. Хотя бы для того, чтобы впредь их было меньше. Чтобы авторы идиотских приказов и законов, глупых рекламных кричалок и позорных инициатив хотя бы иногда «включали мозги» и не позорили ни себя, ни нас, ни нашу страну".
Кат: Поэзия
Цена: 200 руб

© ООО «Издательский дом «Земляки», 2007-2016
Web-разработка © Mr.Miksar